Впервые я соприкоснулся с Рахманиновым в 1920 году в Нью-Йорке, когда послал ему несколько мелодий русских песен с просьбой гармонизовать их для сборника, который я тогда готовил *. [Сван А. Дж. Песни из многих стран. Лондон. ] В ответ на эту просьбу я получил лист нотной бумаги, на которой Рахманинов щедрой рукой написал обработку одной из мелодий. Затем я познакомился с самим Рахманиновым. Это было в 1924 году, когда он жил в своём доме в Нью-Йорке, на Риверсайд Драйв, № 33. Я пришёл, чтобы поблагодарить его за помощь, оказанную им комитету университета Вирджинии в 1922 году * в связи с распределением фондов, собранных в помощь нуждающимся русским музыкантам в Америке. [Я там преподавал в то время.] За спокойной и несколько сдержанной манерой Рахманинова скрывалось искреннее участие к судьбе соотечественников. В том же самом году Рахманинов устроил концертное турне по Америке Н. Метнеру. Они были друзьями с московских времён; Метнер его полюбил ещё до того, как они познакомились. В своём последнем письме от 29 июня 1943 года Метнер писал мне из Лондона, где он теперь живёт: «...Если бы мне было под силу собрать мои воспоминания о нём, я бы начал их с симфонических концертов, которые я начал посещать как ученик консерватории и где я видел Рахманинова не исполнителем, а слушателем. Так слушают только „имеющие уши“. А ведь только „имеющие уши“ умеют понять художественную притчу и только с этого понимания начинается духовный рост артиста...» Летом 1928 года Рахманиновы жили в Виллер-сюр-Мэр, в Нормандии, в местности, расположенной высоко над уровнем моря, в просторной французской даче «Les Pelouses», окружённой цветниками и обширными лугами. Неподалёку жил крестьянин, который поставлял им фрукты, овощи и птицу. По русскому обычаю каждый вечер в большой столовой к чаю собиралась вся семья с друзьями. Любезная хозяйка — жена Рахманинова — возглавляла стол. Присутствие двух дочерей — весёлой Ирины, вдовы молодого князя Петра Волконского, и младшей, Татьяны (очень похожей на своего отца и особенно на бабушку, его мать), тогда незамужней, ныне жены Бориса Конюса, очень оживляло общество. Однажды вечером, когда все сидели за столом, Ирина тихонько подкралась к ногам Метнера и приколола большие жёлтые банты к его башмакам. Когда все встали и Метнер пошёл в гостиную, не подозревая о своей странной обуви, раздался взрыв хохота. Рахманинов смеялся до слёз, но каким-то особенным беззвучным смехом. Он любил своих детей до того, что гордился даже их проказами. Другой раз — 29 августа 1928 года — было иное настроение, начали музицировать. Рахманинов показал своим друзьям тогда ещё неизвестный Четвёртый концерт, переложенный им для двух роялей. Это было его первое сочинение после одиннадцатилетнего перерыва. Концерт был посвящён Метнеру, который, в свою очередь, посвятил Рахманинову только что законченный им Второй концерт. Рахманинов играл своё новое произведение со Львом Эдуардовичем Конюсом, своим старым другом и товарищем по Московской консерватории. Присутствовали также Метнеры. В Четвёртом концерте Рахманинов вновь пробует свои творческие силы, силу своего вдохновения, которое проявляется с большой энергией, особенно в средней части финала. Первая же часть лишь воскрешает некоторые образы прошлого, объединённые в целое его испытанной техникой. В медленной части Метнер видел некий обряд, элементы шествия, что у него всегда ассоциировалось с тональностью C-dur, довольно необычной для Рахманинова. Похожий на замок, большой дом «Павийон», защищённый от улицы невысокой изгородью, предоставлял все возможности для жизни на широкую ногу, которая счастливо протекала здесь в весёлых и уютных комнатах. Широкая лестница открытой веранды вела в парк. Вид был очаровательный; зелёная лужайка перед домом, теннис-корт среди кустов, песчаные дорожки, обсаженные высокими старыми деревьями, ведущие в глубь парка, где был большой пруд, — всё это походило на старинную русскую усадьбу. Парк граничил с летней резиденцией президента Франции. Маленькая калитка выходила на обширные земли для охоты: там росли сосны и водилось огромное количество кроликов. Рахманинов любил сидеть под соснами и наблюдать за играми и проказами зверьков. По утрам в столовой накрывали к завтраку большой стол. Как на даче в России, пили чай со сливками, ветчиной, сыром, крутыми яйцами. Все входили не спеша. Не было строгих правил или расписания, нарушавших утренний сон. У Паши, горничной, приехавшей вместе с Рахманиновыми из России, всегда всё было готово. Она считалась членом семьи; с широкой улыбкой она желала всем доброго утра и всё повторяла: «Кушайте, пожалуйста !» Рахманиновы переехали в Клерфонтен, и я получил от Сергея Васильевича 12 мая 1930 года следующее письмо: Клерфонтен находился недалеко от Парижа, и девушки приглашали сюда друзей. Дом звенел от шума и смеха. Со скромностью, которая часто бывает присуща великим людям, Рахманинов старался не мешать забавам молодого поколения. Он всегда смеялся с ними, следил за игрой в теннис, ходил с ними гулять. Он старался появляться и исчезать незаметно. Но после чая, независимо от того, сколько было гостей, дом погружался в тишину. Тихо и незаметно Рахманинов прикрывал двери гостиной и садился за рояль. Он не упражнялся в полном смысле этого слова, он что-нибудь проигрывал, задумчиво пробегал пальцами по клавиатуре, и вдруг раздавались громкие победные звуки бетховенской сонаты «Les Adieux». Потом он снова появлялся в саду или столовой. Во внутренних комнатах поместительного дома подрастало новое поколение — маленькая княжна Софинька Волконская, внучка Рахманинова. Иногда она появлялась среди взрослых со своей русской няней, иногда — в одиночестве, с большой ракеткой в руках, воображая себя игроком в теннис, в поисках партнёра. Дедушка всегда сиял от удовольствия, когда появлялся ребёнок. Когда она разговаривала с кем-нибудь, он нежно смотрел на неё, переводя глаза на её собеседника, и тогда нежность в его взгляде сменялась гордостью. Но даже и она не была избавлена от его поддразниваний: невероятные истории, которые она изобретала во время прогулок с няней по парку, очень забавляли деда и заслужили ей прозвище барона Мюнхаузена. Он часто представлял её со словами: «Вот барон Мюнхаузен!» [Bнимaниe! Этoт тeкcт с cайтa sеnаr.ru ] В один из последних дней июня 1930 года настроение в Клерфонтене было особенно приятным и весёлым. Собралось много народа. После обеда все очень развеселились. Началась шумная игра в покер, и Метнеру особенно не везло. Потом Рахманинов подошёл к фортепиано. — А теперь мы с Наташечкой (жена Рахманинова) сыграем вам «Итальянскую польку». Это единственная вещь, которую Наташечка знает, — сказал Рахманинов. Наталья Александровна была пианисткой и окончила Московскую консерваторию, но Рахманинов, как обычно, не мог удержаться от поддразнивания. Они вместе сыграли «Итальянскую польку». Этот счастливый день прошёл, как сон, никому не хотелось уезжать, и нас упросили остаться ночевать. Ни Метнеры, ни мы ничего с собой не взяли. — Это неважно. У Наташечки всё есть, она всё устроит. Наташа! — позвал Рахманинов. Со своим обычным радушием Наталья Александровна сказала, что в наших комнатах всё будет приготовлено, и в свою очередь позвала: — Паша ! На следующее утро Метнер увидел Рахманинова стоящим у рояля. Метнеру очень хотелось поговорить с ним о музыке, особенно о композиции, но Рахманинов всегда от этого уклонялся. И вот они стояли рядом, два великих друга и музыканта. Рахманинов, признанный всем миром артист, утомлённый своими концертными поездками, мечтающий об отдыхе в кругу семьи и друзей, по всей видимости, не склонный к серьёзному разговору, — и Метнер, которого широкая публика мало знает, композитор, ведущий замкнутый образ жизни и считающий своё искусство чем-то вроде религиозного священнодействия, ради чистоты которого он готов примириться с пустым карманом. Для Метнера это был редкий случай общения с другим великим музыкантом, — он такой ненасытный собеседник в своих разговорах о музыке, об искусстве и вообще обо всём на свете. Может быть, причина неохоты Рахманинова была и более глубокой: ему были чужды философские беседы о музыке, потому что его творчество было непосредственного, интуитивного порядка. И на этот раз беседа тоже не состоялась. — Я знаю Рахманинова с юношеских лет, — сказал однажды Метнер, — вся моя жизнь проходила параллельно с его жизнью, но ни с кем я так мало не говорил о музыке, как с ним. Однажды я даже сказал ему, как я хочу поговорить с ним о некоторых проблемах гармонии. Его лицо сразу стало каким-то чужим, и он сказал: «Да, да, в другой раз». Но он никогда больше к этой теме не возвращался. Творец должен быть в какой-то степени расточительным. Если бы Рахманинов перестал быть деловым человеком хотя бы на короткое время, он бы опять начал сочинять. Но он по рукам и ногам связан разными обязательствами, у него всё рассчитано по часам. Самое интересное здесь то, что Рахманинов высказался о Метнере почти в таких же выражениях: — Весь образ жизни Метнера в Монморанси очень монотонен. Художник не может черпать всё из себя: должны быть внешние впечатления. Я ему однажды сказал: «Вам нужно как-нибудь ночью пойти в притон, да как следует напиться. Художник не может быть моралистом». В сентябре 1931 года нас опять пригласили в Клерфонтен. Рахманинов договорился встретить нас в магазине «Grandes Editions Musicales Russes» на улице Анжу, в Париже. Он всегда был очень пунктуален. Он появился без опоздания, подъехав на своём изящном «Линкольне», который всегда путешествовал с ним в Европу весной и в Америку — осенью. Рахманинов любил править машиной. Управляя машиной, он проявлял спокойную и в то же время уверенную властность. Попав с улицы Анжу в самый оживлённый проезд в мире — авеню Елисейских Полей, он направил автомобиль в самую гущу движения, держа руль своей большой точёной рукой, ещё более ускорив бег машины, как бы ни на минуту не сомневаясь в том, что уличное движение должно с ним считаться. Он плавно въехал в поток автомобилей, направляющихся в авеню де Гранд’Арме и далее — из Парижа в Рамбуйе. Вечером я гулял с Рахманиновым по парку Клерфонтена, мы разговаривали о музыке Метнера. Метнер только что написал свои три «Гимна труда», и когда Рахманинов их увидел, он послал композитору лаконичную телеграмму: «Великолепно!» Однако он критически относился к чрезмерной длительности некоторых произведений Метнера, указывая, в частности, на длину его сонатных разработок, иногда уговаривая его сжимать их. Рахманинов сам в это время занят был сокращением и переработкой некоторых своих ранних произведений. Вот что он говорил: «Я смотрю на свои ранние произведения и вижу, как много там лишнего. Даже в этой Сонате [b-moll] так много излишнего движения голосов, и она длинна. Соната Шопена продолжается 19 минут — и в ней всё сказано. Я переделал мой Первый концерт, теперь он действительно хорош. Вся юношеская свежесть осталась, но играется он гораздо легче. И никто этого не замечает; когда я объявляю в Америке, что буду играть Первый концерт, публика не протестует, но я вижу по лицам, что она предпочла бы Второй или Третий. Я изменил также Вариации на тему Шопена. Просто невероятно, сколько я делал глупостей в девятнадцать лет. Все композиторы их делают. Только Метнер с самого начала издавал такие произведения, с которыми ему трудно сравниться в более поздние годы. В этом отношении он стоит особняком». Я спросил о последних его произведениях. — Я только что написал Вариации на тему Корелли, — сказал Рахманинов. — Знаете, с моими поездками, при отсутствии постоянного места жительства, у меня совсем нет времени сочинять, а когда я сажусь писать, — для меня теперь это не легко, не то что в прежние годы. Тогда я попросил показать мне Вариации. — Пойдёмте наверх, — сказал он. Сев за рояль, наполовину читая по рукописи, наполовину играя по памяти, с исключительной лёгкостью переходил он от одной вариации к другой. Окончив играть, он задумался над заключительными тактами, полными грусти и покорности судьбе. Эта мрачная тема Корелли увлекла не одного композитора: Вивальди, Керубини, Лист использовали её. Но на долю Рахманинова выпало развеять тёмные чары тональности d-moll. На протяжении двенадцати вариаций он ведёт нас по извилистому лабиринту ритмических и мелодических фигур; затем обрушивается поток каденций. Играя, он сказал: — Вся эта сумасшедшая беготня нужна для того, чтобы скрыть тему. И из этого волнения возникает прекрасный, ослепительный Des-dur, сначала в нагромождении аккордов (четырнадцатая вариация), а потом в виде очаровательного рахманиновского ноктюрна. Но он длится недолго. Снова врывается d-moll и наконец поглощает всё. Тут Рахманинов дал нечто совсем новое. Последняя вариация (coda) не оказалась ни кульминацией, ни возвратом к началу. Она раскрывает новые перспективы, вовлекает в свою орбиту побеждённый Des-dur и завершается тихо и задушевно. Сыграв вариации, Рахманинов посмотрел на свои руки: — Сосуды у меня на концах пальцев начинают лопаться, образуются кровоподтёки. Я много об этом дома не говорю. Но это может случиться на любом концерте. И минуты две я не могу играть. Это, вероятно, старость. А с другой стороны, отнимите у меня концерты, и тогда мне придёт конец... В Клерфонтене Рахманинов диктовал свою книгу воспоминаний Оскару Риземану. Эта книга — необходимое пособие для изучения русского периода жизни Рахманинова. С большим настроением и силой рассказано в ней о ранних годах жизни и учения Рахманинова в Московской консерватории. Но в этой книге есть некоторые положения, с которыми нельзя согласиться, например о примеси татарской крови у русских, в том числе и у самого Рахманинова ! Счастливые летние месяцы чередовались в Клерфонтене с напряжёнными зимами. Кроме концертов в Европе и Америке, Рахманинов записывался на пластинки компанией «Виктор», студии которой помещались тогда в Кэпдене * (штат Нью-Джерси). 16 февраля 1930 года мы получили следующее письмо (все письма Рахманинова к нам написаны по-русски), в котором он не мог удержаться от того, чтобы не подшутить над женой: «Многоуважаемая Екатерина Владимировна. На этот раз поеду в Филадельфию один. Жена отказалась следовать за мною. Такие времена ! Остаётся ли Ваше приглашение в силе и для меня одного? Я освобожусь во вторник в 6 часов вечера и буду очень рад приехать к Вам. Я остановлюсь в Риц-Карлтон. Заедет ли Альфред Альфредович за мной? С искренним приветом «Милые Гуси-Лебеди и уважаемые Сваны , Вот приблизительно наши планы: до конца сентября — здесь, в начале октября — в Америку. На море не собираемся, разве только если моя Наташечка от тоски изойдёт... Вас будем рады видеть в любое время, только черкните. Дети мои: старшая с дочерью находится сейчас при нас, младшая — в Италии с мужем Б. Ю. Конюсом, за которого вышла замуж 8-го мая. Летом будет жить, вероятно, около Парижа, куда переедет и моя старшая дочь. С приветом от нас всех «Дорогие Сваны , Открытку вашу получил. Содержанию её плохо верю. Пыль в глаза пускаете! Относительно моря, пустого отеля, винограда — ещё куда ни шло. А относительно солнца хвастаетесь! Небось и мы газеты получаем, а там только и пишут: везде дождь: и на море дождь и у Сванов дождь. Когда собираетесь к нам? У нас без обмана: озеро есть, рыба есть, прогулки есть, и дождя хоть отбавляй. Есть и великолепный маленький отель, недалеко от нас, где условия те же, что у вас и где вы также будете жить одни, потому что никого другого нет. Нет ли у вас ревматизма? А то в этом отеле чудесные ванны — 4 дня назад начал там курс лечения. Не важничайте и приезжайте. «Многоуважаемый Альфред Альфредович. Я поступил очень недобросовестно по отношению к Вам, взяв без Вашего разрешения в магазине Вашу книгу „М. П. Мусоргский“ с обязательством, правда, доставить её Вам тотчас по приезде своём в Нью-Йорк. Я сделал это потому, что в магазине не было другого экземпляра для продажи, а мне очень хотелось прочесть эту книгу, что мне и удалось сделать во время пути. В искупление своей вины перед Вами могу выслать Вам для ознакомления „Письма Бородина“, если Вы их ещё не читали. С искренним приветом Екатерине Владимировне и Вам С. Рахманинов P. S. Вашу книгу отправлю сегодня заказным пакетом». Вечером в понедельник 12 декабря 1932 года Рахманинов играл свой Третий концерт в Филадельфийской музыкальной академии с Филадельфийским оркестром, дирижировал Исай Добровейн. После концерта на улице, как обычно, была ожидающая толпа. В ней было меньше молодёжи, поэтому толпа не бежала за Рахманиновым, но стояла рядом и аплодировала. В гостинице он не стал переодеваться, поскольку исполнение концерта с оркестром утомляло его не так, как клавирабенды. Он снял фрак и поверх крахмальной рубашки надел свою любимую старую и заплатанную куртку из верблюжьей шерсти. — Оркестр сегодня играл нехорошо, — сказал он, — можно ли сказать, что было шестнадцать первых скрипок? Звучало, точно их было четыре. После отъезда Тосканини музыканты бывают так утомлены, что относятся с прохладцей, играют не всё и неполным звуком. Они знают, что никакой приезжий дирижёр их не может уволить. Это неправильно. Добровейн страшно нервничает, не спит, но ничего не может сделать. Увлекательно и живо Рахманинов рассказывал о прошлом: — Моя бабушка была очень добродушная, она верила всему, что я ей говорил. Я получал от неё десять копеек в день на расходы и на проезд в консерваторию, но я уходил прямо на каток и проводил там всё утро. — С лукавым блеском в глазах он продолжал: — Я стал очень хорошим конькобежцем, но никогда и не приближался к консерватории. Однако я умудрялся получать эту отвратительную зачётную книжку с отметками. О, как я её ненавидел. Я приносил её домой, брал свечу и отправлялся прямо в ватерклозет. Там я запирался, и вскоре все плохие отметки превращались в хорошие, каждая единица — в четвёрку. Как только бабушка так легко поддавалась на эту удочку — я не в силах понять! Однажды весной, судя по моей книжке, я был почти что первым в классе. Мы поехали на лето в новгородское имение бабушки. Но на сей раз с нами была моя мать, и дело приняло совсем иной оборот, — её нельзя было обмануть. Как назло, к нам приехала одна из консерваторских преподавательниц: «Бедный Серёжа!» — сказала она. — «Почему? В чём дело?» — посыпались вопросы. А она: «Разве вы не знаете? Он провалился по всем общеобразовательным предметам». — Таким образом, всё стало известно. Не уча уроков, я мог справляться только с музыкой. В те дни моим любимым развлечением было прицепляться на вагоны конки, я стремился сравняться по ловкости с мальчишками-газетчиками. Я усердно упражнялся во всех их приёмах. Глаза Рахманинова блестели, он встал и сделал левой ногой круговое движение. Казалось, что он сейчас не из концертного зала, где его приветствовала огромная толпа, а на конке. Душа его была такой живой и юной ! 3 марта 1933 года Рахманинов писал нам из Рочестера: «Глубокоуважаемые Гуси-Лебеди ! Мы приезжаем в Филадельфию в день концерта, в 12 часов дня, и уезжаем после концерта в 12 часов ночи того же дня, ибо на следующий день денной концерт в Бостоне. К сожалению, и на этот раз нам к Вам приехать не удастся, но мы рассчитываем, что вы не откажетесь посетить нас после концерта в нашем „артистическом“ отеле. До свидания ! «Дорогие Екатерина Владимировна и Альфред Альфредович , Я знаю, что вы хотели попасть на репетицию моей „Рапсодии“ с Филадельфийским оркестром, но, к сожалению, я не мог вам этого устроить. Первое публичное исполнение „Рапсодии“ состоится в Балтиморе вечером 7-го ноября. У вас имеется автомобиль, а у меня будут места для вас, если вы приедете. Сообщите мне, устраивает ли это вас, ибо я должен знать относительно билетов. С искренним приветом
Хатия Буниатишвили играет Рахманинова, Листа, Шопена (Вербье, 2011) - 1 Октября 2013 - Погружение в классику. http://uniminus.ru/?p=10467.
Играет Владимир Бакк (фортепиано): Шуберт, Франк, Скрябин, Прокофьев, Шопен, Мошковский, Лист, Рахманинов (ape) - 26 Ноября.
Discover medici.tv, the largest online collection of classical music, operas and ballets in the world. Live broadcasts form the most prestigious venues.